Но ведь я почти ничего не знал о ней: брюнетка, француженка... и все. Я прошел вдоль галереи Виктора-Эммануила. Все, что еще ост..
Патрик Модиано (Patrick Modiano)
«Свадебное путешествие»
Карлье, отставной кавалерийский унтер-офицер армии, безопасность которой гарантировало несколько европейских держав, оказался менее впечатлительным...
Джозеф Конрад (Joseph Conrad)
«Аванпост прогресса»
"Ой как жарко", "Ой как пить хочу", - стенали они. Они охорашивались, как вывалявшиеся в пыли воробьи, и перекрикивались друг с другом, словно боялись, что их не услышат...
Кэри Джойс (Cary Joyce)
«Молодость бывает только раз»
Другие книги автора:
«Новый адвокат (пер.Р.Галперина)»
Иван Толстой, Аннотация к книге Геральда Салфеллнера Франц Кафка и Прага
Литературным символом Праги и Чехии для русского читателя всегда был солдат Швейк, если и не родная, то уж всякому понятная душа, народная фигура. Только пожив в Праге, понимаешь, что сегодняшние чехи Швейка стесняются, вытесняют из сознания. Швейк, конечно, идет у них на экспорт, но явно без удовольствия со стороны экспортера.
Другое дело — Франц Кафка. "Сделать былью" тонкого интеллектуала, перескочить вместе с ним в более высокую страту — все это понятные порывы уставшего от полувековой подневольности национального сознания.
Гаральд Салфеллнер.
Франц Кафка и Прага.
Прага, "Виталис", 2000. 143 с.
Тем более что с Прагой Кафку связывает очень многое — и быт, и творчество, и любовь, и драма. Он родился в доме торговца галантерейным товаром на Микулашской улице в самом центре города — здесь была окраина еврейского гетто; на улицу Масную ходил в начальную школу; посещал немецкую гимназию на Староместской площади; учился в Карловом университете и брал книги в библиотеке Клементинума. Затем со своими ближайшими друзьями Оскаром Поллаком и Максом Бродом (впоследствии его биографом) развлекался в различных богемных салонах и кафе — "Го-Го", "Эльдорадо", "Люцерне". А годы спустя проводил время в литературных кафе вроде "Континенталя" и "Арко". Или посещал дом честолюбивой аптекарши Берты Фанта, которая играла огромную роль в духовной жизни Праги; там увлекались спиритизмом, учением Елены Блаватской, теософией Р.Штейнера. Среди пражских знакомых Кафки — такие известные писатели, как Франц Верфель, Роберт Музиль, Альфред Кубин.
В журнале "Гиперион" Кафка напечатал свои первые рассказы; в гостинице "Эрцгерцог Стефан" (сегодня — "Европа") читал прозу собравшимся слушателям; много лет служил в страховых компаниях на центральных улицах города, снимал квартиры и комнаты для уединенного литературного труда, вел дневник и писал письма возлюбленным — Фелице Бауэр, Юлии Вогрызковой, Милене Есенской.
Новые переживания Кафки возникли после окончания войны и смены власти. "Как и ушедшая в прошлое монархия, — пишет Г.Салфеллнер, — только что образованная Чехословацкая республика была многонациональным государством, в котором задавало тон национальное большинство, теперь, конечно, с обратным знаком. Хотя волны антисемитизма в первые годы республики не представляли собой ничего нового, они все-таки были исключительны и удивительны по своей ожесточенности, особенно учитывая однозначно негативное отношение к подобным тенденциям уважаемого большей частью чехословацкого населения президента Т.Г.Масарика".
"Сейчас, — пишет Кафка в одном из писем, — я провожу все послеобеденное время на улицах и купаюсь в ненависти к евреям. Героизм, заключающийся в том, что ты все-таки остаешься".
И хотя Кафка не скрывал, что в последние годы духовная ценность Праги была для него в значительной степени "сомнительна", он все же подвел итог в одной фразе, сказанной своему учителю древнееврейского языка Фридриху Тибергеру: "В этом маленьком круге заключена вся моя жизнь".
Франца Кафку похоронили на Новом еврейском кладбище летом 1924 года
Источник: www.prag.ru
Тем временем:
... Во время рассказа лица, которых я не мог видеть, проплывали среди
толпы, оборачивались и смотрели на них, и голоса, которых я не мог слышать,
говорили с ними сквозь шум улицы, так что в слабых, дребезжащих звуках их
речи трепетно звучала та музыка жизни и смерти, и моя история по сравнению с
их рассказом не больше, чем болтовня какой-нибудь кумушки по сравнению с
повествованием человека, грудью испытавшего всю тяжесть битвы.
Джон Ингерфилд, хозяин салотопенного завода, Лавандовая верфь,
Лаймхаус, происходит из скупого, практичного рода. Первый предстабитель
этого рода, которого взор Истории, проникая сквозь густой туман минувших
столетий, способен различить сколько-нибудь отчетливо,- длинноволосый,
загорелый в морских странствиях человек, которого люди зовут по-разному,
Инге или Унгер. Дикое Северное море пришлось ему пересечь, чтобы добраться
сюда. История повествует о том, как вместе с небольшим отрядом свирепых
воинов высадился он на пустынном берегу Нортумбрии; вот он стоит,
вглядываясь в глубь страны, и все его достояние находится у него за спиной.
Оно состоит из двуручной боевой секиры стоимостью что-нибудь около сорока
стюк в деньгах того времени. Однако бережливый человек, наделенный деловыми
способностями, даже из малого капитала сумеет извлечь большую пpибыль. За
срок, который людям, привыкшим к нашим современным темпам, покажется
непостижимо коротким, боевая секира превратилась в обширные земельные угодья
и тучные стада, продолжавшие затем размножаться с быстротой какая и не
снилась нынешним скотоводам. Потомки Инге, по- видимому, унаследовали
таланты своего предка, ибо дела их процветают, а достояние приумножается.
Этот род сплошь состоит из людей, делающих деньги. Во вс.е времена, из всего
на свете, всеми средствами делают они деньги. Они сражаются ради денег,
женятся ради денег, живут ради денег и готовы умереть ради денег...
Джером Клапка (Jerome Klapka)
«Памяти Джона Ингерфилда и жены его Анны»
